экран
она лежит на диване. воскресенье, три часа дня, серый ровный свет за окном, книжка раскрыта на животе, ноги подобраны, плед, кружка с чем-то остывшим на полу рядом с диваном, и это уже третий час она так лежит, может четвёртый. за окном голуби на карнизе, один чистит перья с таким сосредоточенным видом как будто от этого зависит что-то принципиальное. в квартире тихо, только холодильник через стену гудит ровно и негромко, так давно что уже перестал быть звуком и стал частью воздуха. она просто лежит. не демонстрация и не провокация, она лежит потому что воскресенье и можно лежать.
я стою на кухне, мою чашку, смотрю на неё через дверной проём и что-то внутри сжимается. не сильно, не до скандала, просто привычное шипение где-то в районе рёбер, как будто она делает что-то незаконное. вода из крана тёплая, чашка скользкая от мыла, пальцы делают то что делают каждый день, а глаза смотрят на неё, и между руками и глазами что-то не совпадает. если бы кто-то спросил что именно бесит, я бы не смог ответить. конкретно ничего. она отдыхает. в воскресенье. как делают нормальные люди которые не считают отдых преступлением. и при этом я стою с мокрой чашкой и чувствую что-то похожее на раздражение, только направленное не туда куда думаю.
и вот что интересно: если бы кто-нибудь смотрел на это с очень большого расстояния, сверху, ничего не зная про нас, он бы увидел тело. просто тело на диване, которое дышит и держит книжку. никакого обвинения, никакой провокации, никакого “она могла бы хоть что-нибудь”. тело ничего такого не делает. это делает идея которую я наложил на тело: “жена”, “партнёр”, “человек который должен”. и за этим “должен” тянется хвост из ожиданий, правил, представлений о том как выглядит правильное воскресенье, и ни одного из этих правил она не подписывала.
потому что если снять верхний слой, тот на котором написано “она могла бы хоть что-нибудь” и “мы так ничего не успеем” и “я весь день на ногах а она”, если снять это аккуратно и посмотреть что под ним, там не претензия. там зависть. чистая, простая, стыдная зависть. она может лежать. без причины, без оправдания, без внутреннего прокурора который шепчет что ты бездельник и время уходит. просто лежать потому что хочется, и не чувствовать при этом что крадёшь у себя жизнь. а я не могу. я физически не способен лечь на диван в три часа дня в воскресенье без того чтобы через четыре минуты не начать думать что надо встать, что-то делать, куда-то двигаться, “капитализировать выходные”, я не помню где подцепил это слово но оно живёт внутри как будто вшито в прошивку.
и без слов это длится секунды. что-то сжалось в рёбрах, прошло, и всё. тело умеет заканчивать быстро. но голос не даёт. “она могла бы”, говорит он. “мы так ничего не успеем”, добавляет. “я весь день на ногах”, подчёркивает. и всё, готово, теперь это не секундное сжатие а сюжет, с героем и злодеем и моральным правом на раздражение, и сюжет требует продолжения, и голос готов его предоставить, сколько угодно, бесплатно, круглосуточно.
и вот стоишь с мокрой чашкой и злишься на человека который умеет то чего не умеешь ты: расслабиться. это не она меня бесит. это я себе не позволяю то что она позволяет себе спокойно, и злюсь на неё потому что она может а я нет. она экран. я проецирую на неё свой собственный запрет и потом злюсь на проекцию.
я стал замечать это не сразу. думал что обычное раздражение, физика близости, нормальная притирка двух людей которые слишком долго живут в одном пространстве. и отчасти так и есть, только не целиком. потому что одно дело когда бесит что не закрыл тюбик с пастой, и совсем другое когда бесит что человек рядом умеет что-то чего ты не умеешь, и бесит именно это, а не тюбик. тюбик ты переживёшь. а вот чужую свободу, которой у тебя нет, переживать сложнее. особенно когда она лежит на твоём диване в твоём пледе.
серёга, друг с университета, звонит раз в неделю и каждый раз говорит то что думает. без подготовки, без “как бы это помягче сказать”, без трёх черновиков в голове перед тем как открыть рот. просто берёт и говорит. недавно сказал общему знакомому что его новый проект выглядит слабо и непонятно на кого рассчитан. не из злости, не чтобы задеть, он просто так думал, взял и сказал, как люди говорят “на улице дождь”, просто факт, без церемоний. знакомый обиделся. серёга не заметил. или заметил, но не стал делать из этого что-то, потому что у него в голове нет отдела который отвечает за чужие реакции на его правду.
я это услышал и первая реакция была стандартная: ну это грубо, можно было тактичнее, зачем так, не все могут это выдержать. нормальная, здоровая, взвешенная реакция взрослого человека который ценит чужие чувства. вторая реакция пришла ночью, когда я лежал в темноте и потолок был ровным и серым и ничего на нём не было кроме слабого отблеска уличного фонаря, и я думал почему этот разговор вообще меня зацепил, почему я вспоминаю его уже третий час вместо того чтобы спать. потому что я так не могу. потому что я буду формулировать три дня, проверять не обидит ли, взвешивать интонации, и в итоге скажу что-то настолько обтекаемое что никто не поймёт что я вообще хотел сказать, включая меня.
и серёга меня бесит не потому что он грубый. а потому что он может то чего я боюсь. я не вижу серёгу. я вижу свою смелость которую не использую, одетую в его тело, говорящую его голосом. он мой экран. на нём показывают фильм “вот как выглядит человек который говорит правду и не умирает от этого”. и рядом с этим фильмом я выгляжу для себя тем кем не хочу быть, молчащим, обтекаемым, дипломатичным до степени прозрачности. и если бы серёга завтра стал осторожным и деликатным, фильм не выключился бы. я бы нашёл другой экран. потому что фильм не про серёгу. он уже готовый, уже смонтированный, ему нужна только поверхность.
можно было бы сказать себе что люди разные, что у каждого своя стратегия общения, что тактичность это тоже ценность, и успокоиться. но есть одна деталь которая мешает. я не злюсь на человека который бегает ультрамарафоны. не задевает. не злюсь на того кто собирает старые мотоциклы или учит суахили. мимо. раздражение включается только там где я вижу что-то чего хочу сам но не делаю. как будто внутри стоит детектор, очень точный, безошибочный, и он срабатывает исключительно на тех людях в которых я вижу собственное недоделанное. на всех остальных ему плевать.
два часа ночи. не спится. открываю ютуб, как открывают холодильник когда не голоден, просто рука сама. подкаст, парень примерно моего возраста, может чуть младше, сидит перед камерой, расслабленный, уверенный, рассказывает что-то про жизнь, не важно что конкретно, важно как. как будто это самое естественное в мире, сесть перед камерой и говорить. как будто у него нет голоса внутри который говорит “а кто ты такой чтобы это говорить вслух” и “это уже тысячу раз сказали до тебя” и “ты сейчас выглядишь самонадеянным идиотом”. может и есть, но он всё равно снимает. и публикует. и у него четыреста тысяч подписчиков, и комментарии, и кто-то пишет “спасибо, вы изменили мой взгляд”, без иронии, серьёзно пишет.
первая мысль: ну и что он такого сказал. я это знал давно. вторая: очередной парень который красиво упаковывает банальности в хороший свет и приятный голос. третья, если совсем честно и если никто не слышит: он делает то на что у меня не хватает. не ума. не таланта. не оригинальности. смелости. он встал перед камерой и сказал то что думает, а я лежу в два часа ночи и оцениваю его как член жюри конкурса на который сам побоялся подать заявку.
обесценивание это самый дешёвый обезболивающий. работает мгновенно: он ничего нового не сказал, значит я не хуже. я просто не хочу. не “не могу”, а “не хочу”, потому что “не хочу” звучит как выбор, а “не могу” как поражение, и выбор приятнее. и вот я лежу с этим “не хочу” в два часа ночи и смотрю четвёртое его видео подряд, человека которого якобы не уважаю. если бы кто-нибудь показал мне статистику экранного времени за последний год, распределённую по людям, выяснилось бы что я трачу на тех кого обесцениваю больше часов чем на тех кого ценю. забавная цифра для человека который “просто не хочет”.
и тут я замечаю кое-что. я не знаю этого человека. я видел четыре видео, может пять. не знаю его имени по-настоящему, не знаю где он живёт, не знаю боится ли он чего-нибудь и не спит ли он сам в два ночи думая что всё это бессмысленно. я знаю о нём ровно столько сколько нужно чтобы собрать персонажа. и я его собрал: уверенный, бесстрашный, немного поверхностный, достаточно успешный чтобы вызвать зависть и достаточно банальный чтобы её оправдать. это мой персонаж. он живёт не в ютубе, а у меня в голове. настоящий, тот что по ту сторону камеры, может быть неуверенный, может быть одинокий, может быть снимает эти видео потому что ему самому нужно услышать то что он говорит. я никогда не узнаю. мне не нужен настоящий. мне нужен персонаж. и все четыре его видео я смотрю не на экране телефона, а на внутреннем экране, где его лицо это каркас на который натянута моя собственная нерешительность.
и лучшее, конечно, это комментарий. я не пишу комментариев. но я формулирую их в голове. под каждым видео которое зацепило внутри уже готов текст, точный, с правильной долей иронии, ни грубый ни подобострастный, такой чтобы было видно: я понимаю тему лучше чем он, просто выбрал не говорить. этот комментарий никогда не будет написан. он нужен не для публикации. он нужен чтобы внутри восстановился баланс, чтобы я снова мог считать себя умнее того кто говорит, и не замечать что он говорит, а я считаю.
экран в два часа ночи. два экрана, один в другом: светящийся прямоугольник в темноте, и за ним второй, невидимый, на котором я проецирую версию себя которая сделала то что я не решился, и называю это “ничего нового”.
мама звонит по субботам. разговор всегда один и тот же, как радиопостановка которую крутят по кругу: ты мало звонишь, ты плохо ешь, ты работаешь слишком много, когда внуки. я каждый раз чувствую одну и ту же последовательность: раздражение, потом вину за раздражение, потом раздражение на вину. треугольник, аккуратный и замкнутый, работает уже лет тридцать без единого сбоя.
тридцать лет я думал что это про неё. что она не умеет по-другому, что это её тревога, её способ любить, её непрожитое. и это правда. но это половина правды, а половина правды врёт ровно тем что молчит.
вторая половина: её “ты работаешь слишком много” ложится на мой собственный голос который говорит ровно то же самое, только тише, и я научился его не слышать. а она произносит это вслух, своим голосом, по телефону, в субботу, и я слышу, и злюсь. не на неё. на то что она права. на то что мой собственный внутренний контролёр вылез наружу и заговорил её голосом, и теперь я не могу притвориться что его нет.
и “когда внуки” это тоже не про неё. это про моё собственное ощущение что я должен быть где-то дальше чем сейчас. должен кому-то, непонятно кому, но определённо должен, и когда она спрашивает, долг становится слышимым, и от этого невыносимо. она не создаёт давление. она усиливает давление которое уже есть, моё, внутреннее, которое без её звонков я могу не замечать. с её звонками не могу.
и у неё свои клетки. не физические, не видимые, но прочные как стены. “сын звонит раз в неделю”. “сын нормально ест”. “сын к тридцати пяти женат и с детьми”. таблица, расчерченная давно, задолго до моего рождения, может ещё в её детстве, когда кто-то расчертил такую же для неё, и она приняла её за устройство мира. и у меня свои: “мама не контролирует”. “мама понимает”. “мама отпускает”. две таблицы, направленные друг на друга, и каждый звонок по субботам это попытка впихнуть живого человека в чужую клетку, и когда не влезает, больно, и оба думают что виноват другой. а не таблица. и самое смешное, за тридцать лет ни разу не возникло подозрения что таблицу можно убрать. что можно просто позвонить. просто услышать голос. без клеток, без правил, без “должен”. ни разу. потому что без таблицы непонятно кто мы друг другу. а это страшнее чем боль.
самые старые экраны, самые чёткие. тридцать лет одна и та же реакция на одни и те же слова. она не изменилась. я тоже не изменился. экран работает исправно. если что-то и сломано, то не экран.
в четверг на работе произошла странная вещь. совещание, восемь человек, обычная планёрка, нечего вспомнить кроме белого света из окна и запаха кофе из чьей-то чашки. рядом сидит новый сотрудник, пришёл недавно, тихий, вежливый, не помню точно как зовут. он говорит что-то по делу, коротко и точно, и садится. и я ничего не чувствую.
вообще ничего. ни раздражения, ни зависти, ни интереса, ни оценки. он прошёл через меня как свет через стекло. не зацепился нигде. после совещания я подумал: почему. у него тоже есть что-то внутри, страхи, желания, непрожитое. но мой фильтр его не видит. потому что в нём нет ничего что отражает моё. он не экран. он просто человек. и я пропускаю его мимо, как пропускаю тысячи людей каждый день, потому что они не нужны проектору. проектор ищет поверхности на которые можно повесить свой фильм. гладкие стены мимо которых фильм скользит, его не интересуют.
вот что во всём этом интересно: реакция включается только на тех кто задевает. человек на улице прошёл, не зацепил, мимо. коллега сказал нейтральное на совещании, мимо. сосед вынес мусор в шлёпанцах, мимо. но жена легла на диван и шипение, серёга сказал правду и три часа без сна, парень в ютубе снял видео и я в два ночи формулирую комментарий который никогда не напишу, мать позвонила и раздражение раньше чем она успела сказать “привет”.
фильтр абсолютно точный. и он не пассивный. он не выбирает из того что есть. он создаёт. я не встречаю людей и потом реагирую на некоторых. я создаю тех на кого реагирую. серёга в моей голове не тот серёга который живёт в своей квартире и думает о чём-то чего я не знаю. мой серёга собран из нескольких деталей которые срезонировали, и остальное достроено, додумано, подогнано под нужный размер. как портной который берёт три мерки и шьёт целый костюм, и костюм сидит отлично, только не на том человеке, на персонаже. и ты этот портной. ты шьёшь каждый день, на каждого, автоматически, и путаешь костюм с человеком. это началось раньше чем ты помнишь. ещё до слов, ещё до имён, когда взрослые были просто “тёплый голос” и “холодный голос”, и тёплый голос значил безопасно, а холодный значил замри. уже тогда ты не видел людей. ты видел то что они значат для тебя. с тех пор ничего не изменилось, только костюмы стали сложнее.
ты реагируешь только на тех в ком видишь себя. раздражение, если развернуть, это расстояние между тобой и тем каким хочешь быть. чем расстояние больше, тем громче шипение. она показывает свободу которую ты себе запрещаешь. серёга показывает честность на которую не решаешься. парень в ютубе показывает действие которое откладываешь. мать показывает контроль который не признаёшь своим.
и в другую сторону работает точно так же: человек которым восхищаешься, которого идеализируешь, на которого смотришь снизу вверх, это тоже экран. только показывает не запрещённое, а желаемое. ты не его видишь, ты видишь свою мечту о себе, спроецированную на удобную поверхность. и когда он делает что-то что не вписывается в твою проекцию, ты разочарован. не в нём. в себе, потому что мечта оказалась с трещиной.
все вокруг - персонажи. жена, персонаж “свобода которую запрещаю”. серёга, персонаж “честность которой боюсь”. парень в ютубе, персонаж “действие которое откладываю”. мать, персонаж “контроль который не признаю своим”. каждый из них живёт в моей голове по законам моего романа, а не по своим. и если кто-то из них делает что-то что не вписывается в роль, я не обновляю персонажа. я удивляюсь. может обижаюсь. может решаю что он изменился. хотя изменилось только одно: он на секунду перестал совпадать с проекцией.
и если все вокруг экраны, близкие и далёкие, любимые и ненавидимые, восхищающие и раздражающие, если каждый из них это поверхность на которую ты проецируешь какую-то часть себя, то возникает один неприятный вопрос. ты хоть раз в жизни видел другого человека? не свою версию. не свою проекцию. не удобный экран с нужной картинкой. а человека, такого какой он есть, отдельного от тебя, существующего по своим законам, думающего свои мысли, живущего свою жизнь которая не имеет к тебе никакого отношения?
и последнее, самое неудобное. если ты экран для себя когда смотришь на других, то ты экран для других когда они смотрят на тебя. прямо сейчас кто-то раздражается на тебя не потому что ты что-то сделал, а потому что ты удобная поверхность для его проекции. кто-то обесценивает тебя чтобы не признавать что завидует. кто-то тобой восхищается потому что видит в тебе свою мечту, не тебя. и ты понятия об этом не имеешь. как не знает парень в ютубе что я в два часа ночи проецирую на него свою нерешительность. как не знает серёга что его честность это мой персональный экран совести. как не знает она что её воскресенье на диване это моя необъявленная война с внутренним прокурором.
никто не знает что он чей-то экран. все думают что их видят.
и ты тоже думаешь что тебя видят. что когда она смотрит на тебя за завтраком, она видит тебя. когда серёга звонит и говорит “ты как?”, он спрашивает про тебя. когда мама набирает в субботу, она звонит тебе. но если твой фильтр работает так, то их фильтр работает точно так же. она видит на тебе не тебя, а что-то своё, что-то из своей таблицы: “муж который должен”, или “партнёр который не понимает”, или просто “тело на кухне с мокрой чашкой”, и каждый из этих вариантов не ты. серёга разговаривает не с тобой, а со своим персонажем в твоём теле. мама звонит не тебе, а своему “сыну который должен”, и этот персонаж имеет к тебе примерно такое же отношение как мой серёга к настоящему серёге: несколько деталей совпадают, остальное достроено.
мы живём в кинотеатре где каждый крутит свой фильм на каждом. экраны из людей, проекторы из людей, и то что мы называем “близостью”, это два проектора направленных друг на друга, две картинки наложенных одна на другую. там где они совпадают, тепло. мы за это тепло и держимся. а там где не совпадают, холодно. и мы называем это одиночеством, хотя оба стоят рядом, оба смотрят друг на друга, оба уверены что видят. просто видят разное. и каждый уверен что его версия настоящая.
вечер. она всё ещё на диване. книжка другая, плед тот же, кружка давно пустая. за окном темнеет, голуби ушли, свет стал синим, потом серым, потом зажглись окна в доме напротив, жёлтые прямоугольники чужих жизней, каждый со своим фильмом внутри. я сажусь рядом. шипение есть, слабое, привычное, как фоновый шум в наушниках когда ничего не играет. оно уже не мешает, просто стоит, как мебель.
и я думаю: а что если выключить проектор. не видеть в ней экран. не свободу которой завидую, не расслабленность которую себе запрещаю, не упрёк, не зеркало, не повод. просто тело. которое лежит. которое дышит. которое держит книжку и не подозревает что на него направлен чей-то фильм.
я не знаю как это сделать. тридцать с лишним лет проектор работает без перерыва, я не уверен что там есть кнопка. и вот что страшно: может быть кнопки нет. может быть проектор, это и есть то что я называю “я”. может быть без него нет ни раздражения, ни зависти, ни обесценивания, но и нет восхищения, и нет злости, и нет нежности, ничего, и то что останется, это не “видеть человека по-настоящему”, а просто тело на диване в серой комнате, и ничего между нами. не близость. пустота. и вот этого я боюсь больше чем проекций.
но сам вопрос стоит того чтобы его задать, потому что если я не видел человека рядом с которым засыпаю каждую ночь, не видел серёгу за своим раздражением, не видел мать за её контролем, не видел парня в ютубе за своим обесцениванием, то я не видел вообще никого.
ни одного человека. за всю жизнь. только экраны с собственным изображением.
я сижу с этим. не двигаюсь. плед рядом тёплый, от неё. воздух в комнате стал другим, вечерним, гуще, как становится к ночи когда окна закрыты и всё что дышит в квартире дышит одним воздухом.
она поворачивает голову. смотрит на меня.
“чего сидишь?” спрашивает. просто так, без причины, как спрашивают когда молчание длится чуть дольше обычного.
и я не знаю что ответить. потому что настоящий ответ, “пытаюсь увидеть тебя”, звучит как начало разговора к которому ни один из нас не готов. и потому что я не уверен что пытаюсь. может быть я только хочу попытаться. а это другое.
я молчу секунду. может полторы. и в этом молчании что-то мигает, короткое, почти незаметное, как свет от спички в тёмной комнате. не мысль и не решение, что-то до них, телесное, тихое. и в этом свете я на секунду вижу не экран, не проекцию, не персонажа “жена”. просто человека. который лежит потому что хочет лежать. и не думает обо мне то что я думаю о ней.
потом она возвращается к книге. переворачивает страницу. подтягивает плед. проектор включается обратно, тихо, незаметно, как включается свет в комнате когда не замечаешь что стемнело. шипение на месте. персонаж на месте. фильм продолжается. всё на месте.
но секунда была. и в эту секунду я знал что он есть. проектор. экран. фильм.
раньше не знал. смотрел кино и думал что это жизнь.