похороны
в зале пахнет цветами и чем-то ещё, химическим и чуть сладким, запахом который ни с чем не перепутаешь и который потом долго не уходит из носа, не из одежды, а именно из носа, как будто что-то осело там глубоко и решило остаться. белые стены, стулья рядами, негромкая музыка из динамика где-то под потолком, такая тихая что непонятно есть ли она вообще или просто кажется, просто тишина которая звучит немного по-другому чем обычная тишина. ты сидишь во втором ряду, слева от прохода, спиной к стулу, спинка жёсткая, и ты замечаешь что держишь спину прямо, не потому что так надо, а потому что сутулиться здесь почему-то не выходит, как будто зал требует от тела определённой формы. в руках программка, тонкая бумага, немного глянцевая, успела чуть согнуться от того как ты её держишь, с фотографией на обложке. лет пятьдесят, может чуть больше. улыбается не для камеры, просто был момент и фотограф успел.
ты переводишь взгляд на большую фотографию на подставке, у гроба. та же улыбка. думаешь: не знаю кто это.
зал почти полный. ты не ожидал столько людей. в третьем ряду напротив сидит пожилая женщина в тёмном, она пришла раньше всех, это видно по тому как она сидит, основательно, как человек который занял место и будет здесь столько сколько нужно. двое мужчин стоят у правой стены, не садятся, в одинаковых пальто, тихо переговариваются не глядя друг на друга, оба смотрят вперёд. ребёнок, лет восьми, сидит рядом с женщиной в первом ряду, прямо, слишком прямо для ребёнка, видно что ему сказали сидеть тихо и он сидит, держит что-то в руках, программку или что-то похожее, не смотрит на неё, смотрит на гроб с тем особым детским взглядом, когда не понимаешь но чувствуешь что понять важно. люди продолжают входить, негромко, каждый немного замедляется в дверях.
первой говорит женщина. жена, это понятно по тому как она держит платок и по тому как держится, прямо, без усилия, как человек которому не осталось сил на напряжение, как человек который уже отплакал всё что можно было отплакать и теперь стоит в том что осталось. она говорит о том каким он был дома, по утрам, как заваривал чай не торопясь, как умел просто быть рядом без слов, как никогда не лез с советами когда кому-то плохо, просто ждал рядом, как никогда не занимал лишнего пространства, не вытягивал воздух из комнаты, не требовал что-то делать с его присутствием. “он не занимал пространство,” говорит она, “он его создавал.” пауза. не театральная, настоящая. женщина в чёрном пальто слева от тебя достаёт платок. мужчина справа смотрит в пол. ты смотришь на программку в руках, на улыбку на обложке, и думаешь: я так умею, не занимать а создавать, и ответ не приходит, просто вопрос, быстрый и неудобный, мелькает как отражение в воде и уходит, и ты снова слушаешь, но вопрос уже лёг куда-то, не ушёл, просто притих.
вторым поднимается мужчина, коллега, привычно оглядывает зал перед тем как начать, как человек который много говорил перед людьми и у которого это движение уже не осознанное, просто так тело делает. он говорит о другом человеке. не о тихом и создающем пространство, а о том кто входил в переговорную и сразу было ясно кто здесь главный, не потому что давил или перебивал, а потому что знал чего хочет и это знание было видно всем, было в том как он садился, как держал паузу, как не торопился с ответом когда можно было не торопиться. “он никогда не сомневался при людях,” говорит коллега, “и именно это нам было нужно, потому что один человек в комнате должен не сомневаться, и все знали что это он.” сзади кто-то тихо кашляет. ты смотришь на жену в первом ряду. она слушает с тем же ровным лицом. человек который никогда не занимал лишнего пространства и человек который никогда не сомневался при людях, это не один и тот же человек, эти двое не поместились бы в одной комнате даже в теории, они сделаны из разного материала, а она сидит и слушает и лицо не меняется, и ты не можешь понять: она тоже это слышит, или нет, или привыкла, или всегда знала что их было несколько и это просто так устроено. двое мужчин у стены переглядываются, один чуть кивает, видимо это про что-то понятное им.
ты думаешь про кого-то на работе кто тебя знает именно так, знает тебя как человека который не сомневается или наоборот как человека который сомневается всегда, и интересно, он ошибается или просто видел другое, не то что видят другие, не то что видишь ты сам, и кто из вас ближе к тому что там на самом деле.
третьим говорит старый друг, они знались с детства, он так и начинает, с детства, рассказывает про лагерь и про карту звёздного неба которую рисовали в двенадцать лет, и про то что тогда он хотел стать исследователем, не путешественником именно, а исследователем, человеком который ищет то что до него никто не находил, не открывает места а открывает вещи, вот это различие он помнит точно, они тогда долго его обсуждали. “он всю жизнь что-то искал,” говорит старый друг, “я иногда думал что сам не знал что именно, но это было в нём всегда, такое беспокойство, такая невозможность остановиться на том что есть, на том что достаточно хорошо, всегда чуть дальше, всегда следующий вопрос.” голос у него ровный, подготовленный, но в конце этой фразы что-то происходит, не ломается, просто меняется, как будто он сам только сейчас услышал что сказал.
и тут ты на секунду уходишь. думаешь про своего друга детства, про то каким он тебя помнит, каким ты был в двенадцать лет, что тогда хотел, и что из этого осталось, и что из этого исчезло незаметно, не было решения исчезнуть, просто в какой-то момент уже не было, и ты не заметил когда. думаешь что он сказал бы о тебе здесь, какое слово нашёл бы, и совпало бы оно хоть с чем-нибудь тем что ты думаешь о себе сам, или нет, или совпало бы с тем что о тебе думает жена, или с тем что думает коллега, или это всё были бы разные слова про разных людей. ребёнок в первом ряду наконец перестал смотреть на гроб, смотрит в сторону окна. в окне ничего особенного, осеннее небо, серое. динамик под потолком всё так же еле слышен. музыка или нет.
последней говорит молодая женщина. ты не можешь понять кто она, нет сигналов, ни степени близости ни роли, это немного выбивает, ты привык что на похоронах понятно кто есть кто, здесь непонятно, и от этого ты слушаешь внимательнее. голос тихий, почти неслышный, она говорит что виделись нечасто и последний раз лет восемь назад, они не были близкими людьми, и она не очень понимает почему пришла сюда, наверное потому что казалось важным. они встретились случайно, один раз, в тот момент когда в её жизни что-то происходило, что именно она не объясняет, просто что-то происходило, и он сказал ей одну фразу, одну, она не повторяет какую, говорит только что фраза была честной, что он сказал правду когда всем остальным было удобнее промолчать. “я даже не уверена что он помнил тот разговор,” говорит она, и голос чуть ломается, не много, она берёт паузу, смотрит куда-то поверх голов, продолжает ровнее: “но я помню каждое слово. для меня он был человеком который сказал правду когда всем остальным было удобнее промолчать.” она садится.
зал молчит. дольше чем обычно, дольше чем после первых трёх. никто не кашляет. никто не трогает программку. где-то сзади очень тихо, так тихо что ты не уверен, плачут или просто дышат. пожилая женщина в тёмном в третьем ряду сидит не двигаясь, как сидела с самого начала. ты думаешь про кого-то кому ты однажды сказал правду, и про кого-то кому не сказал, и про то есть ли разница, и откуда она вообще берётся, эта готовность сказать, или не сказать.
люди начинают вставать, негромко, постепенно, как-то все сразу понимают что можно. стулья скрипят, шаги по твёрдому полу, тихие голоса. ты не встаёшь. сидишь и смотришь на фотографию на подставке.
тихий, создающий пространство. решительный, без сомнений. вечно ищущий, беспокойный. однажды сказавший правду.
ты идёшь к фотографии. не потому что надо, не потому что принято, просто так получается, ноги несут, и ты стоишь перед ней. близко, ближе чем издалека. лицо обычное, ничего особенного, несколько складок, чуть седые виски, та улыбка, которая была и на программке и в зале, одна и та же улыбка для всех расстояний. ты смотришь и пытаешься найти в нём что-то, какую-то общую черту между четырьмя версиями, что-то что было бы одновременно в тихом и в решительном, в ищущем и в том который говорил правду. ни один не противоречит другому. все четверо правда. каждый видел своё, или каждый получал того кто был нужен, или и то и другое и разницы нет. что-то остаётся в промежутках, куда ни одна версия не дотягивается. лицо ничего не выдаёт. оно просто лицо. фотография улыбается одинаково для всех расстояний и для всех вопросов.
рядом с тобой уже никого. зал почти пустой. цветы у гроба, белые, немного увядшие по краям. запах никуда не ушёл.
ты думаешь: где был он сам.
не вслух. просто думаешь.
ты встаёшь.
на улице осень, три часа дня, уже темнеет. люди стоят у входа небольшими группами, тихо, кто-то курит, кто-то обнимает кого-то. двое мужчин из зала уже ушли, только пустое место где они стояли. ты идёшь мимо, не останавливаешься.
первые метров сто идёшь ни о чём, просто идёшь, ноги работают, воздух холодный, немного влажный, октябрьский. потом всплывает жена с её фразой про пространство, и ты думаешь про кого-то кто говорил о тебе похожее, или говорил бы, и что это значит про тебя, что ты создаёшь когда входишь в комнату, занимаешь или наоборот. потом всплывает коллега и его человек без сомнений, и ты думаешь о том как тебя видят на работе, что они сказали бы, точнее что они думают прямо сейчас не зная что ты думаешь про это, они держат какую-то версию тебя, живую, с деталями, с примерами, и ты не знаешь какую именно, и не узнаешь, потому что они не скажут, не потому что скрывают, а потому что не спрашиваешь. потом про старого друга, про двенадцать лет, про то что ты тогда хотел и что стало с этим, куда делось, не исчезло же просто, что-то должно было произойти, какое-то решение или серия маленьких решений которые не чувствовались как решения.
ты идёшь и никакого ответа не приходит. ответ вообще не похож на то что здесь нужно.
смотришь под ноги. листья, асфальт, кто-то прошёл до тебя и наступил на жёлтый лист, он прилип к подошве и тащится следом за ним. человек уже далеко, листа не замечает, идёт. ты смотришь как лист тащится по асфальту, потом отстаёт, остаётся лежать.
идёшь домой.