язык
утром, раньше соседей и раньше голубей на подоконнике, он открыл ноутбук и проверил папку с входящими. четыре файла: два деловых письма, один технический мануал и что-то с пометкой “литературный, срочно”, прислала незнакомая редактор поздно вечером, вежливо добавила “пожалуйста”. он начал с деловых, как всегда начинают с того, что не требует особенного присутствия.
деловые тексты, это как ходьба по хорошо знакомой дороге: знаешь где камни, знаешь куда смотреть, и ноги несут сами. “we are pleased to inform you”, “рады сообщить вам”. “pursuant to our agreement”, “согласно нашей договорённости”. смысл перетекает почти без потерь, слово к слову, ряд к ряду, и за двадцать лет у него выработалось особенное внутреннее ощущение, которое сообщало когда перевод хороший: что-то внутри выравнивается, как стрелка которая нашла север. не гордость и не радость, просто соответствие, как у двери у которой наконец защёлкнулся замок.
кофе кончился раньше чем деловые. встал, сварил ещё, вернулся.
технический мануал занял полтора часа при минимальном участии чего-либо живого в нём. “the device should not be submerged in water”, “запрещается погружать устройство в воду”. простые предложения, зато их было много, слова здесь не имели характера, только функцию, и он иногда думал что технические тексты, это чистейший из всех возможных переводов: нулевые потери, нулевые приобретения, информация переходит как вода из одного сосуда в другой той же формы, меняет язык но не меняет форму. обычная работа, честная и предсказуемая.
потом перерыв: бутерброд, прогулка до угла и обратно. небо затягивало.
литературный файл он всегда оставлял напоследок, не потому что не хотелось, а потому что хотелось когда голова свежая и есть что тратить.
автор оказался хорошим: точный, без лишних слов, не злоупотреблял украшениями. он шёл легко, первый абзац, второй, третий.
на четвёртом остановился.
предложение: “I had always assumed that the word for the thing was the thing itself.”
“всегда предполагал, что слово для вещи…”
стёр.
“всегда казалось, что слово…”
нет. “казалось”, это пассив, другой субъект. у автора деятель стоит в начале предложения и принимает допущение, активно, как решение.
он напечатал “я всегда предполагал” и остановился.
смотрел на слово.
“я”.
одна буква, последняя в алфавите. у буквы и у слова одно написание, один звук. буква пишется с хвостиком вниз и влево, как будто указывает на что-то позади себя, в сторону уже случившегося. слово произносится как утверждение: вот оно, есть, существует, можете убедиться.
в японском на это место приходят несколько разных слов: одно для женщин, одно для мужчин в формальных ситуациях, одно в неформальных, одно грубоватое, почти вызов. японцы часто опускают подлежащее вообще, предложение без субъекта, всё понятно из контекста. он думал об этом на первом курсе когда учил японский и никак не мог привыкнуть, было ощущение что предложение висит в воздухе без опоры, как стул у которого убрали одну ножку. потом привык. потом начало казаться не просто нормальным, а скорее логичным: зачем повторять то что и так понятно, зачем каждый раз называть того кто никуда не уходил.
французское “je”, почти выдох, в беглой речи растворяется в следующем слове, как будто стесняется занимать место. немецкое “ich” твёрдое, с придыханием, говорит: здесь я, там не я. арабское “ana” открытое, два слога, начинается и заканчивается открытым ртом, как будто мир входит и выходит через это слово. в китайском иероглиф 我: человек с алебардой, оружие как часть себя, собственная граница как вооружённая охрана.
и ещё одно, которое всплыло, не из книги, из какого-то разговора: маленькие дети говорят о себе в третьем лице. “вася хочет есть”. “вася упал”. потом в какой-то момент переходят на “я”, и психологи называют это появлением самосознания. переводчик назвал бы иначе: это момент когда человек впервые использует слово, ещё не зная что именно оно обозначает, и с тех пор так и живёт.
если они все переводятся друг другом, то что именно они переводят? должен быть оригинал, что-то до всех этих звуков и знаков, что-то с чего они скопированы, какой-то первый текст от которого потом пошли копии.
на двадцать лет выработанном рефлексе он открыл новую вкладку и набрал “этимология я”. прочитал: восходит к праславянскому jazъ, родственно латинскому ego, греческому ἐγώ. всё это были другие слова, то есть другие переводы. исходника не было и там. закрыл вкладку.
ему было шестнадцать когда он впервые подумал на английском. не перевёл с русского, а именно подумал напрямую, в структуре другого языка: это случилось само, в середине урока, учительница что-то объясняла у доски, и вдруг фраза сложилась внутри по-английски раньше чем он успел её заметить. он помнил что удивился, как будто кто-то воспользовался его ртом, или точнее, воспользовался тем местом где обычно бывал он.
потом это стало нормальным, потом привычным, потом он начал работать переводчиком и перестал замечать переход. но в тот первый раз, когда внутри сложилось “I think”, он почувствовал что “I” звучит иначе чем “я”. не хуже и не лучше, просто другое, как будто надел чужую одежду которая почти по размеру но не совсем. “I” было немного свободнее, немного дальше от тела, как будто между называющим и названным был маленький зазор, воздух, место куда можно посмотреть.
он тогда не назвал это. только почувствовал: “я” указывает вплотную, носом в стекло, а “I” указывает с небольшого расстояния, как будто между говорящим и тем на кого он указывает есть немного воздуха. может это разница между языками. а может это просто два разных способа не знать одно и то же.
он тогда решил что это просто непривычка. привык, перестал замечать. вопрос почему они разные, если оба указывают на одно и то же, лёг на дно, и вот теперь всплыл.
за окном начинался дождь, сначала негромко, по карнизу, потом по стеклу.
он отложил перевод и попробовал найти это. не словом, просто: взять вот это здесь сейчас, без названия. есть тяжесть в спине от долгого сидения. есть тепло чашки под ладонью. есть звук дождя, ровный, сероватый по качеству, если у звука бывает качество. есть что-то ещё, более центральное, что-то из чего все эти ощущения смотрят. вот это. без слова.
он попробовал взять это как предмет и рассмотреть.
и сразу же: “вот оно”. субъект появился быстрее чем успел позвать, как будто само намерение рассмотреть уже создало кого-то кто рассматривает, сам акт поиска создал ищущего из воздуха. это было похоже на попытку увидеть собственный глаз без зеркала: поворачиваешь взгляд, а там уже смотрящий, поворачиваешь снова, снова смотрящий, не потому что прячется, а потому что он и есть сам этот поворот.
он попробовал ещё раз, медленнее. тяжесть в спине. тепло чашки. дождь. что-то смотрит из этого куда-то. и снова: “что-то смотрит”, уже слова, уже перевод, а откуда перевод, снова непонятно.
двадцать лет он берёт оригинал и создаёт перевод, и первый принцип работы всегда был один: без оригинала нет перевода, есть просто выдумка. но с этим словом, сколько помнит себя, было ощущение что оригинал есть, что-то живое и настоящее стоит за звуком и буквой, что когда говоришь “я”, указываешь туда, в это место, и там что-то есть. он смотрел в экран и думал: а видел ли хоть раз, хоть на секунду, видел оригинал? или всю жизнь переводил с другого перевода, а тот с третьего, и нигде в этой цепочке не было первого текста, только копии, аккуратные и бесконечные, каждая совершенно уверенная что она и есть настоящее. он однажды видел рукопись с шестью слоями правок, каждый поверх предыдущего, и оригинала под ними уже не было видно. переводчик тогда решил что оригинал там, просто не добрался. теперь не был уверен.
дождь усилился. голубь куда-то убрался.
он взял чашку, допил, поставил.
курсор мигал после “я всегда предполагал,”.
он дописал: “что слово для вещи было самой вещью.”
прочитал предложение целиком. оно звучало правильно, замок закрылся, автор был бы доволен. проверил весь файл, нашёл две запятые не на месте, поправил, сохранил, отправил.
закрыл ноутбук.
на кухне, пока чайник грелся, кто-то стоял у окна и смотрел на мокрую улицу. прохожий под зонтом шёл быстро, наклонившись вперёд. машина проехала, разбрызгала лужу. берёза за соседским забором стояла прямо под дождём и, судя по всему, ни о чём не думала, и уж точно ничего не переводила.
мысль пришла без спроса и без слова, просто ощущение, как место в груди которое только что было занято и теперь пустое, не пустое в смысле ничего нет, пустое в смысле воздух.
чайник закипел.
слово так и не пришло. без слова что-то не исчезло, просто стояло рядом, молча, как человек в очереди который не знает твоего языка, но явно хочет что-то сказать.